Его господин шел позади него. Забрало его шлема из черненого железа было опущено. Он никогда не поднимал его. Одна из его рук была обвязана окровавленной тканью. По земле за ним волочился черный как ночь плащ. От него веяло чем-то устрашающим, чем-то таким, что мгновенно внушало уважение тем, кто его видел. Поговаривали, что ни одно живое существо не может победить его в поединке. Амон Темный говорил, что способен на это, но и он сам, и Лайшам прекрасно знали, что это ложь. Однажды в пустыне, вооруженный одной лишь шпагой, он убил дюжину сентаев. За последние пятьдесят лет одинокий воин ни разу еще не чувствовал в себе столько сил. Жажда мести, как и прежде, горела у него в крови. Все, кто посмел встать на его пути, поплатились за это жизнью.
Много веков варварские племена каньонов вели беспрестанные междоусобные войны. Семеты против гуонов. Акшаны против найанов. А этому человеку удалось объединить их. Этот человек принес им мир, собрал их под своим знаменем. Для того чтобы достичь этого, ему потребовалось двадцать лет. Но теперь уже никто не помышлял о том, чтобы выйти из-под его власти. Он был полноправным господином на сотни километров вокруг. Гордые азенатские города: Тагорас, Калахар, Коринф и даже Эрике, находившийся под властью губернатора Калидана, — пали один за другим, как некогда пал Петран. Теперь настал черед Эзарета. Но он, одинокий воин, лица которого никто никогда не видел, а многие вообще считали призраком, всегда был рядом. И варвары верили в него так, как не верили никогда и ни в кого.
* * *
Он остановился в центре поляны.
Не произнеся ни слова, протянул руку к своему слуге-акшану, и тот передал ему то, что держал в руках. Ишвен отдернул ткань, и взорам собравшихся открылся меч с рукоятью из чистого золота и инкрустацией из опала. Ткань, прикрывавшая оружие, упала на землю. Лайшам подошел к затаившим в темноте дыхание воинам и медленно поднял руку с мечом, а потом обернулся к своим генералам.
— Это, — сказал он хриплым голосом, поворачивая сверкающий под светом звезд клинок, — легендарный меч. Вы все знаете его, и даже те, кто его никогда не видел, слышали о нем. Этот меч убил больше сентаев, чем вы все, вместе взятые. Все, включая тебя, Амон Темный. Он принадлежал губернатору Калидану, а от него достался мне.
По рядам воинов пробежал шепот изумления. Все знали, что Калидан погиб, защищая Эрике. И все знали об ужасном проклятии, наложенном азенатами на собственный город, чтобы тот не достался врагу. Эрике Мертвый, к которому отныне не осмеливался приближаться никто, кроме безумцев и умалишенных. Меч Калидана!
— Я был в Эриксе, — продолжал Лайшам. — Я видел тело Калидана. Я сразился с его стражниками и победил их. Теперь этот меч принадлежит мне. Он станет символом нашей победы. Имя ему — Возмездие.
Возмездие. Легендарный клинок.
В головах собравшихся одна за другой мелькали картины.
Возмездие. Вечный символ славы азенатов. В руках дикаря.
Лайшам поднял клинок к небу, и варвары стали скандировать его имя: клич этих людей, потрясающих оружием, возносился к небесам, взгляд их был полон ярости, и вожди, глядя на них, поняли, что они готовы отдать жизнь за этого человека, что перед ним все они — ничто.
Вождь варваров знаком потребовал тишины.
— В этот момент, — сказал он, когда все умолкли, — в этот момент сентаи движутся к Дат-Лахану, грозному бастиону азенатов. По мнению наших разведчиков, они будут там примерно через десять дней.
— Мы это знаем, — ответил Амон Темный.
— Да, — подхватил Наэвен. — Но чего ты от нас хочешь? Пусть с азенатами случится то, что должно случиться, а мы…
— Что мы? — вкрадчивым голосом спросил Лайшам, оборачиваясь к нему. — Что ты собираешься делать, ишвен? Мирно жить в твоей долине? Ты не скроешься там от сентаев.
— Наэвен хочет сказать, — заявил Амон Темный, — что нам ни к чему защищать Дат-Лахан. Город все равно падет, так или иначе.
— Ты так думаешь? — спросил Лайшам.
Гуон пожал плечами:
— Какая разница, как я думаю? Я знаю, что мы все погибнем. Но лично я не собираюсь спасаться бегством от темного племени сентаев.
— И я тоже, — фыркнул Ирхам.
— И мы, — одобрительно сказал Шай-Най.
Лайшам воткнул меч в землю и положил руку на плечо Окоону:
— А ты?
Найан улыбнулся.
— Я знаю, что жжет тебе сердце, — ответил он. — Я знаю, зачем ты все это делаешь. И я пойду за тобой. Что бы ни случилось.
Вождь варваров повернулся спиной к своим генералам.
Поднял глаза к небу.
Двадцать пять лет. Двадцать пять лет ждал он этой минуты.
Не думать. Действовать. Только действовать, не думать о прошлом.
Запахнув плащ, он взял в руку меч и сделал им несколько быстрых выпадов. Несколько секунд в тишине не было слышно ничего, кроме свиста его клинка — яростного свиста, предрекавшего смерть врагам. Воины смотрели на него. Большинству из них уже приходилось видеть его в бою, но демонстрация его искусства всегда производила на зрителей неизгладимое впечатление. Наконец Лайшам подвесил меч себе к поясу.
— Разбейте лагерь, — приказал он, уходя обратно в лес.
* * *
Предрассветная тишина.
Сидя на простом треножнике из темного дерева, сестра Наджа глядела на небо из малюсенького окошка своей кельи. На полу лежала простая соломенная циновка, у ног монахини стоял полуразбитый кувшин, наполовину наполненный водой. Наджа приближалась к тому возрасту, в котором женщины больше не могут иметь детей. И сейчас она думала о своем сыне: что он делает в этот момент? Глупый вопрос. Конечно, спит, как все молодые в его возрасте. Он спит. Весь город спит.
Прикрыв лицо, Наджа поднялась и вышла из кельи. Зазвонили колокола монастыря. Три удара, еще три удара, еще и еще. Сегодня день покаяния. Каждый год одно и то же: неизменный обряд, который она безропотно сносила, потому что считала, что вина ее неискупима. Каждый год одно и то же.
Но на этот раз все было по-другому. Она долго об этом думала. Час настал.
Скоро над водами озера Меланхолии встанет солнце. Опустив голову, Наджа спустилась по ступенькам большой каменной лестницы. Навстречу ей поднимались две другие монахини. Они приветствовали друг друга легким кивком. Здесь никогда не произносилось ни слова, разве что во время некоторых обрядов или если уж без слов было никак не обойтись. Молчание — еще не значит покой, думала Наджа, углубляясь в темные коридоры монастыря.
Вокруг все было серым. Стены, пол — всюду один лишь унылый камень. Когда попадаешь сюда, твоя печаль сливается с печалью этих стен. Однажды ты понимаешь, что превратилась в часть своей кельи. У тебя нет больше слез. Тебя больше не преследуют воспоминания о прошедших днях. Но боль не спешит покинуть тебя — она уходит медленно, как уходят из опустевшего дома. И вот наконец остается лишь какое-то оцепенение. Твои воспоминания становятся такими же серыми, как эти стены. Чтобы это понять, нужно много лет провести здесь. Навсегда распрощаться с жизнью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
